Проблема эмиграции в литературе крымскотатарской диаспоры Румынии конца XIX – первой половины XX вв.


Аннексия Крыма Российской империей в 1783 году имелa важное значение для всего тюркоязычного населения Северного Причерноморья. Лишенные государственности, отлученные от общинных земель и притесняемые по религиозному признаку, тысячи крымских татар были вынуждены мигрировать на смежные с Россией территории Оттоманской империи. По некоторым оценкам, в период с 1783 по 1922 гг. из Крыма мигрировало около 1,800,000 человек [Karpat K., Ottoman population, 1830-1914: demographic and social characteristics. Madison, 1984, C. 66]. Многие крымские татары мигрировали в турецкую провинцию Добруджу, которая впоследствии была включена в состав Румынии.

События 1783 года и его последствия имели большое влияние на крымскотатарскую культуру и литературу в частности. Столетие под управлением Российской империи с 1783 по 1883 гг., которое было скудным в плане развития литературы, вошло в историю крымскотатарского литературоведения как «Qaranlıq Asrı» («Век тьмы») [Конурат К. Къырымтатар язы тилининъ тарихчеси / К. Конурат // Йылдыз. – 2003. – № 4. – С. 106-119, c. 106].

Настоящее возрождение крымскотатарской литературы началось с появлением Исмаила Гаспринского, чей лозунг «Единство в языке, мыслях и действиях» подвигнул многих крымскотатарских писателей к созданию новых произведений, поиску новых идей и тем в литературе, новых форм выражения художественной мысли.

Литература крымскотатарской диаспоры также была чувствительна к новым веяниям в литературе. Вместе с этим, темы и идеи, определяющие векторы развития литературы были несколько иными. Горькое осознание вынужденной эмиграции с Родины, разлуки с родными и близкими, стало важной темой в произведениях крымскотатарских писателей Румынии. [Къуртумеров Э. Иджреттеки эдебиятымыз тарихына къыскъа бир назар // Йылдыз, 2005. – № 6. – С. 129–135, с. 131]. Тема патриотизма в контексте исхода из Крыма получила особое значение в литературе крымскотатарской диаспоры в Румынии из-за переживаний, накладывавшихся на народ в эмиграции, стремления вырваться из существующей реальности и вернуться в более естественное, привычное состояние.

Важно рассматривать литературу крымскотатарской диаспоры в Румынии как литературу эмигрантсткую. Изучение темы патриотизма через призму миграции в литературе крымскотатарской диаспоры Румынии не является чем-то уникальным для литературы народа, живущего за пределами родины (ex patria).migration В истории литературы достаточно много примеров того, как писатели, по каким-то политическим, религиозным или экономическим причинам вынуждены были покинуть родину. В первой половине XX столетия, ознаменованной войнами, политическими и этническими преследованиями, террором, геноцидом, революциями и приходом к власти тоталитарных режимов, когда границы перекраивались не один раз и массовые миграции были частью повседневности, тема патриотизма в контексте миграции не единожды поднималась в мировой литературе. Первая мировая война, непосредственным участником которой была Румыния, стала конфликтом экзальтированных патриотизмом государств Европы. В данном аспекте справедливым будет замечание, что литературу крымскотатарской диаспоры Румынии следует рассматривать как составную часть общемирового литературного процесса зависимого от многих глобальных факторов.

В отличие от многих других писателей-одиночек, от Овидия до Набокова, крымскотатарские писатели видели исход с исторической Родины не столько личной трагедией, сколько общенациональной. Это не просто личное переживание, это трагедия целого народа, чьи чаяния писатель пытается тонко передать в каждой строке своего произведения. Невписанность в локусы нынешнего обитания,  невозможность аккомодации к ним  и сохранение ими принадлежности пространству и культуре родной страны оставляет глубокий эмоциональный отпечаток практически на каждом художественном произведении. В случае литературы крымских татар Добруджи отчуждение связано с особым переживанием чувства утраты родного края. О вынужденных скитаниях крымских татар за пределами Родины и о любви к потерянной родине идет речь в таких художественных произведениях, как «Desnădejdea» («Разочарованные») [Desnădejdea // Revista Musulmanilor Dobrugeni 9 Noembre 1928 № 1, Murat Ablai, C. 4] Мурата Аблая, «Yurtum» («Моя родина») М. Амета [5, c. 3], «Yeşil Yurt» («Зеленая страна») Р. Н. Гирая [Giray R.N. Yeşil Yurt // Emel. – 1937. – № 3., c. 6-7], «Millete ol faydalı» («Пусть будет польза родине») Дерьядала [Deryadal. Millete ol faydalı // Emel. – 1938. – № 8. – С. 25-26], «Asret» («Тоска») Зеки Усеина [Zeki U. Asret // Emel. – 1931. – № 9, С. 376], «Qırımğa» («Крыму») Къобаддина Менши Меджита [Mecit Q.M. Qırımğa // Emel. – 1933. – № 12. – С. 22], «Dertli Yurtım» («Печальная страна») Къ. Османа [Osman Q. Dertli Curtım // Emel. – 1937. – № 1. – С. 6-7, с. 6-7], «Muallim Niyazige» («Учителю Ниязи») [Abdulla Veli Şuayıp, Muallim Niyazi»ge // Romanya Türk-Tatar edebiyatı, Cılt 1, 1999, c. 467, C. 230].

Поиск своих корней является одной из важнейших задач художественной литературы в целом. По словам Георгия Гачева, «каждый человек обеспокоен насчет своей «идентичности»: куда себя отнести, к какой группе? Каждый принадлежит к той или иной этнической группе или есть дитя смешения народов, живет или на родине, или в другой стране, на «чужбине». «Кто же я такой? – это первый и главный вопрос при пробуждении ума или рефлексии. Это двуединая задача и работа: познавай себя и познавай мир» [Гачев Г.Д. Ментальности народов мира. М., 2008. – 542 с., с. 10].

Нерешенность целого ряда экономических, социально-политических и религиозных вопросов вынудивших многих крымских татар искать лучшей доли за пределами Крыма обусловила и в существенной мере обострила вопрос национальной самоидентификации. В начале ХХ века в подобной ситуации оказались многие тюркоязычные народы не имеющие собственной государственности. Татарский мыслитель начала ХХ века Г. Газиз писал, что «угнетенная нация является истинной нацией, поскольку в большинстве случаев господствующая нация воспринимается как «государство» [Очерки истории татарской общественной мысли – Казань, 2000, 191 с., С. 173]. В условиях отсутствия государственных институтов, именно чувство национального единства было цементирующим для крымскотатарской общины Румынии.

Во многих художественных произведениях крымскотатарской литературы, написанных в первой трети ХХ века мы находим некий политический манифест, протест против дискриминационной политики Российского правительства. Именно поэтому мы видим в работах крымскотатарских авторов из Румынии нечто большее, чем простое описание покинутых городов, забытых селений и брошенных домов. В определенной мере, это разочарование в том отношении, которое почувствовали на себе крымские татары после аннексии Крыма Россией. Глубокое переживание по поводу покинутой Родины и несправедливого удела крымскотатарского народа мы видим и в стихотворении «Dor de Patrie» («Любовь к Родине») Ильяса Мырзы и Ади Айтара, написанные на румынском языке:

Tu.. – Crimee..sfânt pământ
Zaci în lanţuri ferecată,
Şi feciorii tăi îfi plâng,
Soarta ta cea blestemată…

Te-a’nhăţat în jugul greu
Şi în lanţuri te-a legai
Rasul făr’de Dumnezeu,
Bolşevicul blestemat.

O! Crimee… sfânt pământ,
Patria noastră iubită,
Na mai plânge… în curând
Te vom face fericită…
[Dor de Patrie, Ilias Mârza, Ali Âytar, Bora, 1938, # 4-5, C. 8]

Подстрочный перевод Максима Миреева:
Крым – Святая земля моя
Ты скован цепью,
Рыдают твои сыновья,
Оплакивая свою несчастную судьбу…

Тебе досталась тяжелая доля
Тебя волокут скованного цепью
Смеющиеся безбожники,
Чье имя – большевики.

О, Крым, святая земля
Наша святая земля
Ты не плачь… очень скоро
Мы спасем тебя, даст Бог!

В своей лирической поэзии крымскотатарская поэтесса Салиха Аджы Фазыл выплакивает свою печаль по покинутой Родине, словно маленький ребенок, случайно проснувшийся в незнакомом месте. В каждой строчке ее стихотворений пульсирует чувство утраты. bosolli3В стихотворении «Gelmiyor hiç biri» («Никто не приходит»), Салиха Аджы Фазыл описывает Родину как покинутое птицами гнездо. [Mahmut N. Romanya’da Türk Tatar edebiyatı – 11 Saliha Hacı Fazıl Mehmet (1903-1961) // Kırım. – 2000. – № 30. – С. 33-37, c. 30]. В стихотворении поэтессы передается напряженное чувство ожидания: «Böylece geçer günler, haftalar, aylar!» («Дни, недели, месяца так пролетают мимо!») пишет она [Saliha Hacı Fazıl Mehmet, Gelmiyor Hiç biri // Romanya Türk-Tatar Edebiyatı Cılt 1, Köstence, 1999, C. 172-173, C. 172]. Но это ожидание возвращения бессмыслено, поскольку никто не направляется в сторону Крыма. И хотя в стихотворении поэтессы сквозит слабая надежда на положительный исход, стихотворение выдержано в темных тонах. В своих стихах Салиха Фазыл не видит разрешения проблемы, она просто тяжело переживает разлуку.

Состояние народа-изгнанника заставляло писателей искать причины, по которым их предки были вынуждены покинуть Родину. Реминисценции по поводу исхода из родной земли не случайны. Как отмечает Юваль-Девис, «общая судьба» является важным компонентом осознания себя как нации группы людей [Nira Yuval-Davis, Nationalist projects and gender relations // Narodna Umjetnost, 40/1, 2003, pp. 9-36, C. 11].

В пьесе «Qırım» («Крым») Неджип Аджы Фазыл указывает на то, что в основе конфликта, вынудившего крымских татар, стоят религиозные притеснения. Одна из героинь пьесы, пожилая Аджы Тотай, расказывает внучке печальную историю, случившуюся некогда в Крыму с крымскотатарской девушкой, которую обманом похитили и вынудили отречься от своей веры.

В пьесе «Qartman yaş arasında» («Между стариками и молодыми») Мемета Вани Юртсевера добруджинцы старшего поколения, уважаемые Куртмолла-ага и Менлиомер-ага, рассказывают молодежи, выросшей на чужбине, о благословенном Крыме, его истории и культуре. Исполняя песню, герои пьесы рассказывают о драме, которая произошла с крымскотатарским народом:

Qırım, Qırım degeniñ bir yeşil ada,
Aqmescit, menim öz köyim, evim onda.
Biz ketken soñ Qırımnı zıncırnen sızğan
Minareli camini kilsege bizğan.

Biz ketken soñ aqaylar tartar şarıq
Belde taqat qalmadı, közde yarıq.
Quran oqunmaz oldı, mayçıraq çağıldı
Ezan sesi yerine çan qağıldı…

[Yurtsever M.V. Kart man caş arasında // Romanya Türk-Tatar edebiyatı Том II – Köstence, 2000 — C. 102-121, C. 107-108].

Подстрочный перевод:
Крым, Крым — носящий название зеленого острова,
Акъмесджит — моя родная деревня, там мой дом.
После того, как мы ушли, Крым сковали цепью,
Мечети с минаретами превратили в церкви.

После того, как мы ушли, мужчины натянули постолы,
Не осталась в чреслах сил, погас огонь в глазах.
Перестали читать Коран, запалили свечи,
Вместо звука эзана гремят колокола…»

В этой песне раскрываются социальный и религиозный конфликты, которые вынудили крымских татар покинуть пределы родного «Зеленого острова». Причитания о горьком уделе крымскотатарских мигрантов, которые используются в пьесе Мемета Вани Юртсевера, берут свои корни  в так называемых мухаджирских (переселенческих) дестанах, которые возникли в период исхода из Крыма. Как отмечает Брайан Глин Вилльямс, «мухаджирские дестаны крымскотатарских мигрантов, апокалиптические по своему тону, напоминают песни мусульманских переселенцев, возникшие после 1878 года» [Williams B.G. Dar al-Harb. A history of the Crimean Tatar Migration 1860-1861 // Birlik. – New-York, 2006. – С. 45-79, c. 75]. Такие песни вызывают чувство переживания по поводу исхода из родных земель, что часто сопровождается описанием притеснений со со стороны христианских (сербского, австрийского, румынского, болгарского и других) правительств. В контексте крымскотатарской литературной традиции «такие дестаны выражают чувство горечи, которое переживают простые мусульманские крымскотатарские крестьяне, которые чувствуют себя вынужденными покинуть любимые деревни, фермы и фамильные каменные дома, которые переходили от поколения к поколению» [Williams B.G. Dar al-Harb. A history of the Crimean Tatar Migration 1860-1861 // Birlik. – New-York, 2006. – С. 45-79, C. 75].surgun2

Введение общей воинской обязаности в частях, где у крымских татар не было возможности исполнять свои религиозные обряды, предусмотренные исламом, стало причиной очередной волны иммиграции в 1870-ых гг. [Возгрин В.Е. исторические судьбы крымских татар. – Москва, 1992. С. 353-354]. По подсчетам издателя журнала «Emel» («Устремление») Мюстеджипа Улькюсала, с 1878 по 1899 из Крыма мигрировало около 90,000 человек [Ülküsal M. Dobrugea şi Turcıı. – Ankara, 1966. – S. 25]. Введение всеобщей воинской обязанности в Крыму старик Куртмолла описывает в пьесе, исполняя песню «Ay, anaylar» («Ай, матери»):

Ay, anaylar, anaylar, başlarıñ tartıp baylaylar,
Oğlumnı asker aldı dep, ev aylanıp yılaylar.
Qırım Qırım yaşları sıqtırmasıñ kiyalmay,
Davay soldat yaşları degende, köz yaşların tıyılmay.

[Yurtsever M.V. Kart man caş arasında // Romanya Türk-Tatar edebiyatı Том II – Köstence, 2000 — C. 102-121,, с. 109]

Подстрочный перевод:
Ай, матери, матери, понурили головы,
Говоря, что сына забрали в армию, плачут, возвращаясь домой.
Пусть не одевают тесной одежды крымские ребята,
Когда слышат слова, «Давай, солдат», слезы наворчиваются на их глаза.

Воинская служба в армии была тяжелым испытанием для крымскотатарских юношей, объясняет учитель Исмаил в пьесе «Qırım» («Крым») Неджипа Аджи Фазыла:

«Onlar Qırımnı öz memleketlerine qoşqanda Tatarlardan asker almayacaqlarına imza bergenler. Faqat, soñradan, sözlerinden yayıp, bizim halqtan da asker almağa başlağanlar. Başta on eki köyden bir asker ala ve bu usulğa guvardiye diy ekenler. Asker olacaq yigitniñ iri, quvvetli olması şart eken. Askerlik müddeti yedi yahut on sene ola eken. Qırım Tatarları işte bu askerlikten pek ürkkenler». [Fazıl N.A. Kırım // Romanya Türk-Tatar edebiyatı Том II. – Köstence, 2000 — C. 102-121, C. 108-109].

Подстрочный перевод: «Когда Крым был включен в состав (российского) государства, был подписан договор, в соответствии с которым татар не должны были забирать в солдаты. Но затем, слово было нарушено, и из нашего народа стали набирать солдат. Вначале солдат набирали из двенадцати деревень, и говорили, что это гвардия. Главным условием было то, что юноши должны были быть рослыми и сильными. Крымские татары этой солдатчины очень боялись».

В произведении «Между стариками и молодыми» («Qartman yaş arasında») один из героев говорит, что эксплуатация крымскотатарских крестьян своими и чужими помещиками также вынуждала крымских татар искать лучшую долю [Fazıl N.A. Kırım // Romanya Türk-Tatar edebiyatı Том II. – Köstence, 2000 — C. 102-121, с. 108].

В пьесе «Крым» («Qırım») мы находим еще одно объяснение эмиграции крымских татар в Румынию, которое суммирует основные причины, по которым крымские татары, вопреки своей любви к родной земле, покинули Крым:

«Tatarnı Qırımdan köçmesine sebep sade bir topraq meselesi değil, daa başqa şeyler bar: askerlik sebebi mi, hanlıq meselesi mi, yoqsa mektep cami işleri mi? Qaysına qarasañ illa Moskunıñ barmağı bardır». [Mahmut N.A. Necip Hacı Fazıl’ın tiyatro oyunları // 100 de ani de la naşterea lui Negip Hagi Fazîl – Köstence, 2006 – C. 104-114, с. 107].

Подстрочный перевод: «Причины эмиграции крымских татар не ограничиваются земельным вопросом, были и другие обстоятельства: проблема насильственной вербовки в армию, проблема государственности, а, может, это проблема школ и мечетей? Куда не кинешь взгляд, везде видна рука Москвы».

В этих произведениях мы видим трагичность судьбы крымских изгнанников. Крымскотатарский народ вынужденно проходит через социальные, психологические, религиозные, нравственные и физические испытания и каждое из этих состояний вносит нечто новое в понимание современников истории прошлого.

bosolli4Тема патриотизма была ключевой в творчестве писателя и публициста Мемета Ниязи. Эмигрант во втором поколении, Мемет Ниязи постепенно приходит к пониманию значения «Родины» и своей инаковости в окружающей среде. Родившийся в Добрудже Мемет Ниязи получил образование в Турции. В возрасте 20 лет он впервые посещает Крым, что впоследствии описывает в одном из своих наиболее талантливых стихотворений «Ğamlı Bir Hatıra» («Одно печальное воспоминание»). Произведение интересно тем, что в нем в полной мере реализована концепция иммигрантской литературы Пола Хайке, в соотвествии с которой писатель-мигрант последовательно теряет, затем обретает родину, и, наконец, будучи не в силах примириться с жестокой действительностью, создает свою новую мечту о родине. [Heike Paul, Mapping Migration, Woman’s Writing and the American Immigrant Experience from 1950s-1990s, Universitaetsverlag Winter, Heidelberg, 1999, C. 20]

Вначале стихотворения Мемет Ниязи рассказывает, при каких обстоятельствах ему пришлось впервые побывать на исторической Родине. Мать убеждает поэта увидеть Крым, родину предков:

«Sen git Kırımı gör de vatan derdini añla!..
Soñra baña gel, hüzn ile efgan ile ağla…
Ecdadımızıñ meşhedi, makberleri qaldı,
Hananı Kırımıñ dahi miğferleri qaldı
Tahtı, kılıçı, milleti namusu o yerde».
[Mehmet Niyazi, Ğamlı bir hatıra // 75 de ani de la moartea lui Mehmet Niyazi, Köstence, 2006 – C.141-144, C. 141]

Подстрочный перевод:
«Езжай в Крым, посмотри, почувствуй боль Родины.
Потом возвращайся, и выплачь ее мне….
Там остались могилы наших предков.
Там остались боевые шлемы крымских ханов.
Престол, меч, родина, честь в том краю».

Визит на Родину оставил глубокое впечатление в душе молодого поэта. То, что увидел Мемет Ниязи, оставило грустное впечатление: величественный некогда дворец пришел в запустенье, стены построек развалились, разруха царит кругом. Не в силах мириться с увиденным, поэт задается риторическим вопросом: что же случилось с некогда могучим государством? Куда же делось величие некогда грозной цивилизации? Поэту тяжело осознавать, что реальность мало чем напоминает его идеальную мечту.

В своей работе турецкий исследователь Ибраим Шахин указывает на сходства между стихотворением Мемета Ниязи и литературными произведениями турецкого поэта Мемета Акифа Эрсоя [Şahin İ. Kırım mecmuasında neşredilen Kırım konulu şiirler üzerine bir inceleme // Türk dünyası incelemeleri dergisi, 1998. – № 2. – С. 173–191, С. 188]. Определенное тематическое сходство со стихотворением «Ğamlı Bir Hatıra»  прослеживается в стихотворении Мемета Акифа «Şark» («Восток»), написанное и напечатанное в Стамбуле в 1918 году. [Mehmed Akif Ersoy, Safahat, ed. M. Ertuğrul Düzdağ 1999, İstanbul, 587 c., C. 411]. Очевидно, что прекрасно знакомый с турецкой литературой Мемет Ниязи действительно черпал вдохновение в современной ему турецкой поэзии.

Оба поэта наблюдают упадок, который охватил некогда процветающую восточную цивилизацию. Крымское ханство уже перестало существовать как государство, а Оттоманская империя находилась на грани исчезновения с карты мира. Звезда восточного мира закатывалась за тучи. «Bütün umrânı târȋhın bu çöllerden mi yükseldi?» («Вся цивилизация истории поднялась из этих степей ли?»), удивляется Мемет Акиф [Mehmed Akif Ersoy, Safahat, ed. M. Ertuğrul Düzdağ 1999, İstanbul, 587 c., C. 411]. «Türkü, Arabi, Berberi, Tatarı ne oldu?» («Что случилось с турками, арабами, берберами и татарами?»), вопрошает Мемет Ниязи [Mehmet Niyazi, Ğamlı bir hatıra // 75 de ani de la moartea lui Mehmet Niyazi, Köstence, 2006 – C.141-144, C. 143].

В воспоминаниях современников и его творчестве мы не видим и тени сожаления Мемета Ниязи о годах, проведенных на исторической родине. «Я был пленен раем», описывает этот период своей жизни сам писатель [Mehmet Niyazi, Ğamlı bir hatıra // 75 de ani de la moartea lui Mehmet Niyazi, Köstence, 2006 – C.141-144, C. 142]. Пусть потеряна государственность, пусть больше нет дворцов, и многие крымские татары живут за пределами родного края, но сам Крым мало поменялся. Поэзия Мемета Ниязи того периода дает читателям возможность взглянуть на Крым с высоты птичьего полета, переосмыслить историю края, полюбоваться красотами «зеленого острова». Его Родина не идеальна, но для него нет ничего прекраснее. «Пусть даже листья засыхают порой, не знаю, есть ли краше край» («Kimerde bir yapraqlarıñ solsa da, bar mı bilmem senday aruv körüngen»), пишет поэт в своем стихотворении «Зеленый остров» («Yeşil Ada») [Mehmet Niyazi, Yeşil Ada // Sağış – Bükreş, 1998 – C. 22].

Мемет Ниязи воспевает высокие как верхушки минаретов горы, накатывающиеся на берег волны таинственного Черного Моря, плодородные сады. То, чем для итальянского поэта Саннадзаро являлась Аркадия, мы видим в Крыму Мемета Ниязи. Историческая родина для поэта предстает как некий край патриархальной простоты нравов и мирного счастья, потерянный для него и его соплеменников на чужбине.

После очередной попытки вернуться в Крым, царские власти высылают его назад в 1901 г. Осознание своей «инаковости», выраженное в физической и метафизической дислокации с родиной, становится одним из стимулов творчества поэта, который посвятил теме Крыма более дюжины стихотворений. Среди них особое место занимают такие стихи, как «Marş» («Марш»), «Oylav» («Медитация»), «Dobrucadan sizge selâm ketirdim» («Я привез вам привет из Добруджи»), «Yeşil Ada» («Зеленый остров»), «Yeşil yurtqa» («Зеленому краю»), «Yurt sevgisi» («Любовь к Родине»), «Öz yurtumda ğarip men» («В своем краю как на чужбине»), «Men qaydayman?» («Где я?»), «Ne içün sevdim» («Почему я любил?»), «Qırım esarette eken» («Я был пленен Крымом»), «Hubb-i Vatan» («Любовь к родине»). Как и многие другие писатели диаспоры, Мемет Ниязи стремится компенсировать образовавшуюся «нехватку» Крыма самим процессом писания, поскольку для него, как человека, потерявшего родину, «писание становится местом обитания»  [Аdorno T. Minima Moralia: Reflections from damaged life. – 1993. – 251 c., c. 87].

Застрявший в середине магического треугольника Стамбул-Добруджа-Крым поэт чувствует, что время потеряло свое полное значение на чужбине. Оно остановилось с того момента, когда крымские татары были вынуждены покинуть родину: «Дунай течет, не останавливается, мы остановились» («Tuna aqar… İç toqtamay, eglenmey») или «Дуют ветра, не оглядываясь на листья, мы остались» («Yeller eser yapraqlarğa qaramay») («Смятение») («Telesün») [Mehmet Niyazi, Telesün Sağış, Bükreş, 1998 – C. 20].

Заблудившийся на границе нескольких миров, потерявшийся во времени и пространстве Мемет Ниязи пишет стихотворение «Men qaydayman?» («Где я?»), где он метафорично описывает положение крымских татар Добруджи, которые оказались «посреди темной ночи в полном незнании посреди дороги; Родина потеряна, а сами – пленники в руках чужаков» [Ülküsal M. Şair ve öğretmen Mehmet Niyazi // Emel.– 1978.– № 67.– c. 1-8, C. 6]. Мучительный выбор на распутье не дает покоя писателю:

Men ömrümde az küldüm, qop yıladım;
Yılay, yılay tübünde yal alaman.
Halqnıñ körgen künleriñ biz körmedik;
Köremiz dep, kimerde oylanaman.
[Mehmet Niyazi,  Men qaydayman? // Sağış – Bükreş, 1998. – C. 30, C. 31]

Подстрочный перевод:
Я в жизни мало улыбался, много плакал;
Устали плакать, наконец.
То, что пережил народ, нам пережить не довелось.
Порой нам казалось, что мы это видели.

Многие стихи Мемета Ниязи несут сильный заряд энергии, они вселяют уверенность, они побуждают к действию. Художественное слово становится настоящим оружием борьбы за права своего народа обрести потерянную родину. В своих стихах поэт призывает соотечественников не стыдиться своего происхождения:

Tatar bar mı? Dep kim soray, men barman.
Atın, şanın, pek tanığan, yaş tatarman.
Türkten özge tuvğanım yoq dünyada,
Türkniñ özi, öz qardaşı çonğarman.
Millet adım Türk olsa da, tarihte,
Şanlı adım Tatar… Şay dep yazaman.
[Mehmet Niyazi, Tatar bar mı dep, sorağanlarğa // Sağış – Bükreş, 1998 – С. 33-35, C.32]

Подстрочный перевод:
Кто спросил, есть ли татары? Я – татарин,
Я знаю имя свое и славу,  я, молодой татарин,
Кроме тюрка в мире нет больше родной души для меня,
Я сам из тюрок, я брат-чонгарец,
И пусть в истории наша нация известна как тюрки,
Я пишу мое гордое имя как «татарин».

По мнению одного из теоретиков «эмиграционной литературы», Эдварда Саида, существует вполне конкретная взаимосвязь факта изгнания с ростом национального самосознания. Эдвард Саид описывает развитие национального самосознания как «состояния отчуждения» и создание нового дома путем единения общины через язык, культуру и обычаи [Саид Э. Мысли об изгнании. – 2002. – http://www.perspektiva.co.il/show_file.asp?num=260%5D. Мы видим отторжение действительности и искренний упрек своим соотечественникам, решившим покинуть родной край, в стихотворении Мемета Ниязи «Ne içün sevdim?» («Почему я любил?»). По его глубокому убеждению, решение покинуть Крым было неоправданным:

Şay olsa da Qırımda
Ot bastırıp çıqqanlar.
Tüşüne  qala insan: Ne içün yurttan bıqqanlar?
Ne içün, ne içün çıqqanlar,
Taşlap o güzel yerni…
[Mehmet Niyazi, Ne içün sevdim? // Sağış – Bükreş, 1998 – C. 29 , C.29]

Подстрочный перевод:
И даже если так, из Крыма,
Огонь в очагах загасив ушли,
И думает человек: почему мы отвернулись от Родины?
Зачем, зачем же мы ушли,
Покинув тот прекрасный край…

В своих воспоминаниях лидер крымскотатарской диаспоры Джафер Сейдамета отмечает патриотизм Мемета Ниязи: «Мемет Ниязий является потомком тех татар, которые эмигрировали из Крыма в Добруджу, находящуюся в Румынию. Он великолепно описал их боль, тоску, ностальгию, развитую несмотря на то, что они эмигрировали в страну согласия и терпимости, в которой достигли благополучия. «О Господи! – восклицает он в своей завораживающей «Медитации», – неужели никогда не наступит тот день, когда сможем отдать свои силы нашей истории и, помня о наших героях, с радостью встретим смерть, чтобы спасти нашу родину-мать?»» [Джафер Сейдамет, Татарская литература // Публицистика. Малоизвестные статьи – Симферополь – 2011, 128 с. – С. 45 цитируется по Krym, Warszawa, Wydawnichwo Instytutu Wschodniego, 1930, C. 65-70]

Полные скорби и упрека строки Мемета Ниязи адресует хану Мехмету IV Гираю, вошедшему в историю крымскотатарской литературы не столько благодаря ратным и политическим достижениям, сколько благодаря своим стихам, воспевающим идеалы суфизма:

Yurdumun haline eyledim nazar,
Her yeri delinmiş bir mezar ancak,
Doğmamış bir küneş, gelmemiş bahar,
Şu dehrin emir bikarar ancak.

Kâmili Han etmiş seni de Huda,
Ettiñ mi borcuñu hakkıyla eda?…
Ettiñ mi yurduna canıñ feda?..
Vatana mahabbet yoq etmiş meğer.
[Vuap-Mocanu Ş. Milli şairimiz Mehmet Niyazi hakkında yeni bildireler, 75 de ani de la moartea lui Mehmet Niyazi. – Köstence, 2006 – С. 46–56, c. 55]

Подстрочный перевод:
Я окинул взглядом свой край,
Все пришло в запустенье, лишь могилы кругом,
Не взошедшее солнце, не пришедшая весна,
Это всего лишь воля одного материалиста,

Камиль, разве не ханом поставил тебя Всевышний,
Оплатил ли свой долг ты?
Пожертвовал ли ты жизнью за Родину?
Счастливы те, кто умирает за Отчизну!

В этом безымянном стихотворении, которое является подражанием одному из классических произведений Камиля [Vuap-Mocanu Ş. Milli şairimiz Mehmet Niyazi hakkında yeni bildireler, 75 de ani de la moartea lui Mehmet Niyazi. – Köstence, 2006 – С. 46–56, c. 55], поэт как бы взывает к хану Мехмету IV Гираю, но, по сути, он протестует против пассивности, отрешенности, политической и социальной апатии, царящей в современном поэту обществе. В этом мы видим новаторские тенденции поэзии крымскотатарской диаспоры Румынии. Такие же тенденции наблюдались и в крымскотатарской литературе Крыма первой трети ХХ века. По утверждению литературоведа Шевкета Юнусова, «если в средневековой литературе мир конкретно-чувственный и метафизический как бы сливались в единое целое и разница между ними исчезала, происходило обожествление реального мира, то крымскотатарские поэты 20-х понимали, что литература не может существовать в отрыве от окружающей и обусловливающей ее внешней действительности» [Юнусов, Ш. Э. Идейно-художественные особенности крымскотатарской поэзии 20-х годов ХХ века: на примере поэтического наследия Б.Чобан-заде, Ш.Бекторе, А.Гирайбая // Культура народов Причерноморья. – Симферополь, 1997. – № 2. – С. 236-243, С. 236]. Обращаясь к историческому персонажу,  писатель на самом деле апеллирует непосредственно к своему читателю, призывая его стряхнуть пыль повседневности и обратиться к национальным идеалам таким, какими их понимает сам автор. Мы видим, что для поэта борьба за свободу и процветание Родины является наивысшей формой самопожертвования.surgun

Чувство безысходности сквозит в строках стихотворения «Zavallı halqım» («Мой бедный народ») поэта Къонуратлы. С первых строк стихотворения становится очевидно – с крымскотатарским народом случилось нечто страшное, непоправимое:

Ay zavallı halqım, kene bilmem ne içün uyuştıñ?
Ses çıqarmay, baş kötermiy, bayğuş bayğuş (pechalno) yatasıñ?
Bir zaman bahtıñ içün asırlarınen buyuştıñ,
Bugün neden barlığıñı tüpsüz carğa atasıñ?

Teniñ canlı cenazeday tenişirge salınğan,
Özlügünden yaratılğan quzğunlarnen sarılğan;
Közleriñnen, tiliñ başda çıqarılup alınğan,
Kevdeñ tekmil parçalanğan, ğarip başıñ carılğan…
[Qonuratlı, Zavallı halqım! // Emel, № 31, C. 9]

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Ай, мой несчастный народ, не знаю, почему ты зацепенел снова?
Ни звука не подашь, ни головы не поднимешь, без сознания лежишь?
Было время, когда удача сотнями лет была благосклонна к тебе,
Почему же сегодня ты свое имущество бросаешь в бездонную пропасть?

Твое живое тело привязано к омывальному столу как покойник,
Вороны, создания одиночества, кружат вокруг;
Из черепа выклеваны глаза, вытащен язык,
Твое тело полностью расчленено, несчастная голова раскололась…

Патриотизм автора, его любовь к своему народу натыкаются на глухую стену безысходности. Смешанные чувства гордости за прошлое своего народа, чувство быстротечности и приближающего конца точно отражают мир переживаний поэта, наблюдающего за тревожными событиями, вынуждающими его народ бежать дальше и дальше, оставляя позади не только свои пожитки, но и традиции, язык, веру в лучшую долю, память о славном прошлом предков. Все самое святое уже попрано: страшные вороны растаскивают тело несчастного на кусочки, не оставляя даже надежды на достойные похороны. Поэт не может позволить себе опустить руки, и призывает обездвиженный угнетениями народ не отчаиваться и продолжить упорную борьбу. Къонуратлы взывает к читателям опомниться, заявляя, что «haq berilmez, alınır» («право не дается, его берут сами») [Qonuratlı, Zavallı halqım! // Emel, # 31, C. 9]. По тому призыву читателям к борьбе за права народа, которое поэт адресует своим читателям в конце, заметно, насколько сильно отличается стихотворение по своему стилю от диванной традиции стихосложения, доминировавшей в крымскотатарской поэзии до 1783 года, а в турецкой литературе до периода Танзимата. Экстраполяция мира внутренних личностых переживаний о судьбе народа на внешний мир позволяет писателю аппелировать к читателям, делая из них единомышленников, а, возможно, и соучастников задуманного.

Разочарование в сложившемся положении народа также заставляет поэта и редактора газеты «Dobrugea» («Добруджа») Селима Расима искать причины, по которым тюркский мир пришел в упадок. В стихотворении «Tunaya» («К Дунаю») он вспоминает былые дни, когда «оседлав горячих скакунов, с мечом в правой руке, облаченные славой, мы жизни отдавали, завоевывали славу» («Biz dik başlı atlarla yalın qılıç sağ elde şanlarle donanmış, can vermiş, nam almış») [Selim Rasim, Tunaya, Dobrugea, № 78, C. 2]. Однако успех не длился вечно. Новый мир полон «плачущих вдов, обездоленных, а на черных могилах рыдают невесты, молодые девушки» («orada közyaş dul qadınlar, yoqsullar qara mezar üstünde nişanlılar, genç qızlar») [Selim Rasim, Tunaya, Dobrugea, # 78, C. 2]. Ищя рациональное объяснение этой трагедии автор приходит к выводу, что слишком долго предки покоились на лаврах славы:

Çalışmadıq, uyudıq
Sarğoş olduq zaferle
Teraqqiyeye hür baqtıq
[Selim Rasim, Tunaya, Dobruca, # 78, C. 2]

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Мы не работали, спали,
Опьяненные победами
На прогресс мы смотрели свысока.

В данном произведении Селим Расим делится своим видением проблемы упадка великой цивилизации. Идеализируя прошлое, автор усматривал корни общественного упадка в надменности, ленности, нежелании соврешенствоваться. Далекие от бесспорных доводы Селима Расима, тем не менее, позволяют нам внимательнее всмотреться в суть и характер понимания крымскотатарскими писателями Румынии проблем культурного, экономического, политического и образовательного возрождения крымскотатарского народа и тюркского мира в целом. Селиму Расиму вторит Мюстеджип Улькюсал в своей пьесе «Bayram Şenliği» («Радость праздника»), где один из главных персонажей, сельский учитель, сетует на пассивность крымских татар, которые свои дни досуга коротают напиваясь в кабаках и играя в азартные игры. Именно это праздное поведение, расслабленность и высокомерие довели народ до плачевного состояния. Он верит в то, что «bayramlarımızda, toylarımızda, cıyınlarımızda şenlik yasayıq… Amma içkinen, kumarnen değil, halqımıznıñ yırlarnen, oyunlarnen, aruv milliy adetlerinen… Bunlarnen em halqımıznı şenlendereyik, em soyuna, tarihine isindiriyik» («на наших праздниках, свадьбах и собраниях мы должны радоваться… Но не с помощью алкоголя, не с азартными играми, а с народными песнями, танцами, хорошими народными обычаями… Так мы и народа дух поднимем и отдадим дань истории») [Ülküsal, Müstecib H. Fazıl, Dobruca’dan, haz. Saim Osman Karahan, Özgür Karahan, Haluk Karahan, İstanbul – 2007, C 111-119, C. 118] Пассионарность Мюстеджипа Улькюсала, его патриотизм берут свои истоки в культурном наследии. И хотя прогрессивный реформатор Мюстеджип Улькюсал ищет вдохновение в либеральных идеях Запада, его энтузизм глубоко уходит своими корнями в историю крымскотатарского народа, его культуру, его литературу.

Другие представители крымскотатарской диаспоры Румынии, лишенные корней и вынужденные приспосабливаться к их отсутствию, рассматривают художественное творчество не только как возможность формирования жизненного пространства, но и как возможность авторефлексии и конструирования или реконструирования «я» в условиях отсутствия Родины. Стихотворение Халиля Абдульхакима Кырымана пронизано горьким осознанием своего изгнания:

Qolda tayaq, yalın ayaq,
Çöl qaramız ağlayaraq…
Yılap yürüp, çölli körüp,
Çöl yüremiz balaq turup…

Gönül taşıp, çöl çapraşaq,
Çöl taramız yür taqa eşek.
Qızıl qurdım yandım söndim
Qurtulsun dep yeşil yurtım.

Подстрочный перевод Миреева Максима:
С палкой в руках, босоногие,
Мы плача смотрим на степь.
Мы идем плача, глядя на степь,
Бредем по степи, подкатав штанины…

С упавшим сердцем мы скитаемся по степи,
Блуждаем по степи, едва тащится ослик.
Я покраснел, сгорел от горя и угас,
Пусть хотя бы спасется наш зеленый остров.

Халиль Абдульхаким представляет в своем стихотворении крымскотатарский народ в изгнании в состоянии поиска своей новой идентичности. Каждое из произведений несет определенное послание: пытаясь противостоять объективным трудностям, народ-мигрант не может кардинально поменять свою судьбу, но в его силах сохранить и укрепить национальный дух и национальное самосознание. Каждое новое препятствие только сплачивает народ в его стремлении отстоять свою национальную идентичность, поскольку «защитные механизмы народа в изгнании позволяют ему укреплять национальное самосознание» [Said, Edward W. Reflections on Exile // Defining Travel: Diverse Visions, Jackson, University Press of Mississippi, 2001, С.178-190]. Коллективная историческая память диаспоры формируется через горечь изгнания, борьбу за место под солнцем на новом месте и надежду на возвращение; а литература крымскотатарской диаспоры Румынии выступает здесь как медиум для передачи этого опыта.

В процессе самоопределения Мемет Ниязи часто демонстрирует «меланхолическое чувство» в терминологии Зигмунда Фрейда. Отголоски фрейдовского «меланхолического чувства» мы видим и в том, что сам Мемет Ниязи тяжело переживает утрату Родины, уподобляя себя в стихах сироте [Ismayilova J. Romanyada Türk halkları edebiyatı – http://www.karadenizdergi.com/turkce/romanya%E2%80%99da-turk-halklari-edebiyati/#more-161%5D. Вполне в духе современной ему крымскотатарской литературы поэт прибегает к ассоциативному ряду «Мать» – «Родина» [Şahin İ. Kırım mecmuasında neşredilen Kırım konulu şiirler üzerine bir inceleme // Türk dünyası incelemeleri dergisi, 1998. – № 2. – С. 173–191, c. 189]. В своих стихах он отвечает взаимностью на «материнскую доброту» («mader-i şefkat») родины [Şahin İ. Kırım mecmuasında neşredilen Kırım konulu şiirler üzerine bir inceleme // Türk dünyası incelemeleri dergisi, 1998. – № 2. – С. 173–191, с. 188].

Метафорическая персонификация в виде женщины была достаточно распространена в крымскотатарской литературной традиции. Тесная связь между образом женщины (чаще матери) и родины символизирует дух единства во многих культурах, будь то Россия-мать, Ирландия-мать или Индия-мать. Во времена французской революции популярность приобрел образ «La Patrie», женщины рождающей ребенка, а на Кипре образ плачущей женщины, выражающей свою боль утраты, стал символом единства киприотов против вторжения турок [Nira Yuval-Davis, Nationalist projects and gender relations // Narodna Umjetnost, 40/1, 2003, pp. 9-36, C. 18.]

Первые воспоминания и первые ассоциации, первое знакомство с родной культурой всегда связаны с матерью. Именно поэтому образ родины-матери важен для конструирования национального «я».  Нарратив материнства позволяет трансформировать в литературе образ биологической матери в абстрактный образ матери-родины, которая играет главную роль при формировании доэдипальной личности [Li, Florence Hsiao-ching.»Imagining the Mother/Motherland: Karen Tei Yamashita»s Tropic of Orange and Theresa Hak Kyung Cha»s Dictee» Concentric: Literary and Cultural Studies 30.1 (Feb. 2004): 149-160, C. 150-151]. Образ женщина как хранительницы традиций, языка, национального сознания, таким образом, сыграл важнейшую роль в развитии литературы крымскотатарской диаспоры Румынии.

В журнале «Dobrugea» («Добруджa») было опубликовано стихотворение «Yaslı nineme» («Моей матери в трауре»), адресованое родине-матери. С первых строк чувствуется апокалиптическое дыхание Первой мировой, а затем и гражданской войн. Произошло непоправимое: черная земля окрасилось красной кровью молодых людей, горы молчат в безмолвном ужасе; листья свернулись от кровавой росы.

Самое большое горе для женщины – потеря родных детей, внуков. Родина оплакивает своих безвременно ушедших покойников, павших на поле боя. Однако как ни трагична смерть, она не напрасна и надежда на возрождение еще не утеряна окончательно:

Ağlama sen, şanlı ninem! Közlerini qalq – da sil!
Asıl yavruñ kene seni yükseldecek. Bunı bil!
[Yaslı nineme, Dobruca, № 61, C. 2]

Подстрочный перевод:
Не плачь, уважаемая мама! Подними глаза, утри слезы!
Твой дитя возвысит тебя снова. Знай это!

После падения обязательно наступит подъем, за ночью обязательно придет день, а смерть не отменяет рождения. Смерть и жизнь – не более чем две стороны процесса перевоплощения из одной формы в другую. Главное, чтобы сохранилась историческая память и грядущие поколения не потеряли добытое предками. Заразительная уверенность в возрождении народа, вера в лучший исход чувствуется в строках:

Ağlama sen! Yüreginde ümid doğsun, kün doğsun!
Şehid düşen yavruların yatdığı yer nur olsun.
Qızıl qanlar, namusının nişanısı olacaq.
Qarlı dağın vadileri yeşil yapraq açacaq.
Deñizlerin dalğaları saña şeher quracaq
Elmas başın yarın kene küneş nurı saçacaq
[Yaslı nineme, Dobrugea, # 61, C. 2]

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Не плачь! Пусть в сердце родится надежда, пусть солнце взойдет!
Пусть могилы павших в бою детей осветиться лучами солнца.
Красная кровь пусть станет знаком чести.
Пусть долины среди заснеженных гор покроются зелеными листьями.
Волны морские сотворят тебе город
И солнечный свет прольется на твою драгоценную голову

Другое художественное произведение, в котором родина предстает в образе матери, является стихотворение «Ninem için» («Для моей мамы»), опубликованное в журнале «Dobrugea» («Добруджа»). Родина-мать прекратила свое существование, лишь боль и горе пронизывают гнетущую тишину:

Caminde, mihrabta, dumanlar mı tutuyor?
Saraylarda, ovalarda öksüzler mi ağlayur?
Ocağıñda, harabeñde bayquşları ötüyor?
[Dobrugea, sayı 55, s. 2]

Подстрочный перевод:
В мечети, у михраба туманы ли стоят?
Во дворцах и долинах сироты ли рыдают?
У очагов, на твоих развалинах совы ли поют?

В других стихотворениях родина также предстает виде женщины, но на этот раз – в образе красивой молодой девушки. В своем стихотворении «Öz yurtumda ğarip men» («В своем краю печален я»), поэт воспевает свое чувство влюбленности адресованное к родине, которую он называет не иначе как «красивая девушка». В этом произведении поэт ведет диалог с Крымом. Он описывает Крым как «потерявшую надежду, больную красивую девушку», которая утратила связь со своим народом. [Niyazi Mehmet, Öz yurtumda ğarip men // Sağış. – Bukreş, 1998. – 59 c., c. 23]. В стихотворении поэт выражает надежду на то, что придет день, когда «прекрасная девушка» воссоединится с ним и своим народом.

Созыв Курултая (национального парламента) 1917 года подарил крымским татарам, как и IV универсал для украинцев в 1918, краткосрочную надежду на восстановление государственности.  Курултай стал пиком несбывшихся надежд, который стал источником вдохновения для творчества многих крымскотатарских писателей диаспоры. В журнале «Emel» выходит несколько стихотворений под названием «Qurultay». В них просматривается надежда на светлое будущее для крымских татар, всепоглощающая эйфория:

Yıllar boyı Qırımıñ kün afaqan qarartan,
Facialı, zalımlı her yolunı qapanan,
Ruslığı sen susdırdıñ, milete sen can virdiñ,
Duşmanı sen azdıñ, sen bıqdıñ ey Qurultay!

Yükseltdigiñ kün bayraq bize iman qaynağı,
Sen Qurultay, yurdumızıñ istiqlali çoqrağı
Ğayemiz, imanımız yurdumızı qoşlatan,
Felaketi yoq itiñ, seni qurmaq Qurultayı.
[A.F. Qurultay (Emel, № 121, с. 18)]

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Годами Крым переполнявших гневом,
Трагедию и горе принесших,
Русских ты заставил молчать, ты дал душу нации,
Ты раздавил и поглотил, эй, Курултай!

День, когда взвился ввысь флаг, дал нам веру,
Ты, Курултай, источник независимости нашей края
Лелеющий нашу идею, веру и Родину,
Ты отвел от нас напасть, Курултай!

Яркой звездой взошел на орбите крымскотатарской литературы и политики Номан Челебиджихан, который 23 февраля 1918 г. был казнен большевиками. Ему посвящает свои строки крымскотатарский поэт из Добруджи, Номан Байборю. В его стихотворении «Главному муфтию нашей организации, святому борцу Номану Челебиджихану», казненный глава Курултая предстает в образе святого: «Tavaf qılub melekday aylandır han saraynıñ ümütlü curtlarında» («Словно ангел, облетающий Каабу, кружишься ты над полными надежд землями Ханского Дворца») [Qurum baş muftisi şehid Çelebicihanğa, Emel № 124 s. 5, Noman Baybörü]. Джигиты приходят к его могиле, чтобы поклониться герою и вознести ему славу. Героизация людей, пожертвовавших жизнью ради народа, является неотъемлемым атрибутом создания нового национального самосознания, воспитания молодежи в духе патриотизма; а роль литературы заключается в тиражировании этого образа.

Сценарии альтернативной истории мы находим в пьесах крымскотатарских писателей. В книге Мюстеджипа Улькюсала «Dobruca ve Türkler» («Добруджа и тюрки») упоминается «написанная и поставленная на сцене Халилем Абдульхакимом Къырыманом пьеса «Бора» («Ураган»), которая была принята с восторгом» [Mahmut N.A. Necip Hacı Fazıl’ın tiyatro oyunları // 100 de ani de la naşterea lui Negip Hagi Fazîl – Köstence, 2006 – C. 104-114, с. 105]. Сама пьеса повествует о том, как Крым был захвачен большевиками, но крымские татары сумели провести контрреволюцию и взять под контроль правительственные здания, над которыми был поднят национальный голубой флаг.  Реконструкция альтернативного прошлого позволяет писателю создать некое повествование об идеальной стране, где все мечты и надежды реализовались. Пьеса  «Бора» («Ураган») является не более, чем плодом творческого воображения,  однако «нации и национализм проникнуты ей; можно сказать, что фантазия это sine qua non национального самосознания, которая создает эмоциональные связи» [John Tirman, Nationalism in Exile // Boston Review, Summer 2001, http://bostonreview.net/BR26.3/tirman.html].

Мысли о великом прошлом и надежды на светлое будущее мы видим в произведениях Абдуллы Вели Шуайыпа. По направленности его можно отнести к школе Мемета Ниязи, хотя стихи Абдуллы Вели Шуайыпа несколько проще и прямолинейнее. В его поэзии форма подчинена содержанию, выполняя скорее дидактическую, нежели эстетическую функцию. Стихотворения поэта включают в себя сентиментальные патриотические произведения в стиле Мемета Ниязи, в которых автор представляет Крым как некий мир легендарных героев. «Родина, – пишет Наста Сушелиа, – может быть иллюзорным и вымышленным местом, построенным через мифы и фрагменты сознания мигрантов» [Nasta, Sushelia. Home Truths: Fictions of the South Asian Diaspora in Britain. London and New York, 2002, C. 133]. Поэтому, заключает она, «литературное пространство образов диаспоры всегда будет изменяться» [Nasta, Sushelia. Home Truths: Fictions of the South Asian Diaspora in Britain. London and New York, 2002, C. 136]. В своей поэзии Абдулла Вели Шуайып стремиться создать миф о потерянной родине, прибегая к героизации былых дней. В поисках великого прошлого Абдулла Вели Шуайып ищет новые сильные параллели между крымскотатарским народом и великими историческими личностями, ассоциируемыми с тюркским историческим наследием:

Biz Cengiznıñ torunları, Timurlenkniñ balları,
Namlı, şanlı tarihler men dünyalarğa nam berdik,
Mongolyaniñ Altayından, Alatawdan uçuşup,
Qahramanlık köstererek yazdıq dünya tarihın.
[Mahmut N. Romanya’da Türk Tatar edebiyatı – 12 Abdula Veli Şuayıp (1913-1991) // Kırım. – 2000. – № 30. – С. 59-61, c. 61].

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Мы внуки Чингиза, дети Тимура,
Творя великую, славную историю, мы заслужили в мире почет,
Спустившись с Монголии Алтайских гор, с Алатау,
Показав героизм, мы написали историю мира.

Поэзия Абдуллы Вели Шуайыпа являет собой образ прекрасного Эльдорадо, в сравнении с которым блекнет настоящее. «Изгнанники чувствуют острую необходимость воссоздать свою поломанную жизнь, обычно предпочитая представлять себя частью триумфальной идеологии или воссоединившимся народом», считает Эдвард Саид [Said, Edward W. Reflections on Exile and Other Essays. Cambridge, 2000, c. 656, C. 177]. Намеренная героизация седой старины была необходима как художественный прием, используемый для того, чтобы подчеркнуть контраст славного прошлого с плачевным настоящим. Прошлое, таким образом, должно было послужить моделью для будущего.

Реминисценции на тему великого прошлого крымских татар способствовали распространению пантюркистских идей, получивших популярность в первой трети ХХ века. С одной стороны, способствовал этому обстоятельству тот факт, что в периодических изданиях 1920-1930-х гг. наряду с работами местных авторов публиковались многие произведения турецких пантюркистов, таких как Зия Гёкальп [Ahlak yolu pek dardır Ziya Gökalp, Türk Biriliği, 16 eylül 1934, № 6, С. 1] или Иззет Ульви [Sönmez Ateş İzzet Ulvi 12 Febr. 1930 Türk Birliği]. Об интересе к пантюркистским идеям свидетельствуют и литературно-критические статьи, опубликованные в периодических изданиях, например, отзыв военного муфтия Исляма Али на на работу азербайджанского активиста Мирзы Бала Мехмедзаде (İslam Ali, Acı hakikatlar. Tatlı emeller. Bora. № 4-5, C. 18-19). С другой стороны, крымскотатарские авторы активно сотрудничали с татарскими пантюркистами, в частности, Гаязом Исхаки, о чем пишет в своих воспоминаниях крымскотатарский издатель и публицист Мюстеджип Улькюсал [Müstecip Ülküsal, Kırım yolunda bir ömür. Hatıralar. – Ankara, 1999 – 424 c., C. 273-274]. Многие ранние произведения крымскотатарского писателя Неджипа Фазыла были опубликованы в журнале «Milli Yul» («Народный путь»), выходившем в Берлине на татарском языке в конце 1920-ых – начале 1930-ых гг. Целая группа крымскотатарской интеллигенции Добруджи сотрудничала с прометеевским движением, в котором идеи пантюркизма пользовались широкой популярностью. По убеждению тюрколога Светланы Червоной, «Истоки тюркской консолидации можно проследить в очень древних пластах тюркского фольклора, в недрах формирующегося этнического самосознания тюркских народов, интуитивно искавших и возможной опоры в родственных культурах, и союза друг с другом» [Светлана Червонная Пантюркизм и панисламизм в российской истории Отечественные записки 2003, №, http://www.strana-oz.ru/2003/5/pantyurkizm-i-panislamizm-v-rossiyskoy-istorii%5D. Аксиома «Мы – братья» имела исторический подтекст, к которому и обращались идеологи пантюркизма. Неслучайно в литературе крымскотатарской диаспоры мы находим ряд произведений посвященных теме патриотизма в контексте идеи братства тюркских народов.

Главный редактор журнала Dobrugea Селим Расим посвятил этой теме свое стихотворение «Öte baykuş!» («Пой, сова!»). В произведении поэт воспевает крепкие братские узы между турецким и крымскотатарским  народами. Его стихотворение вселяет уверенность в том, что общие культура, язык и история создает крепкие узы, которые сложно разрубить одним махом. Помпезность слога и аппелирование к общему историческому наследию убеждает читателя, в том, что строках поэта он слышит глас пророка, a не напевы трубадура:

Öte bayquş, bu ocalar artıq seni seslemez.
Eki qardaş öz ruhunda duşman kibi beslemez
Biz tariha, dünyalara nurlar saçan milletiz
Heb qılıçle ilim ile yollar açan devletiz!
[Selim Rasim, Öte baykuş! // Dobrugea, # 45 C. 2]

Подстрочный перевод:
Пой, сова, эти учителя не заставят тебя замолчать.
Два брата не могут быть взращены на чувстве ненависти к друг другу
Мы нация, что подарила миру и истории лучи света
Мы нация, что мечом и наукой открыла дорогу!

В этом стихотворении Селим Расим наблюдает за масштабной историей крымских татар и тюрок с высоты птичьего птичьего полета, щедро рисуя огромное историческое полотно широкими размашистыми мазками. Стираются географические и исторические рамки, остается лишь всеобъемлющее чувство безграничной братской любви. Селим Расим питает глубокую веру в то, что героическая история крымских татар и тюрок в целом будет иметь продолжение. Надежда на возрождение славного прошлого крымскотатарского народа  становится одной из главных тем в творчестве Селима Расима. В одном из стихотворений, адресованных Мемету Ниязи, «Yüksel yine!» («Воспрянь опять!»), Селим Расим рисует картину славного прошлого, печального настоящего и завершает триптих ярким мазком надеждой о счастливом будущем:  «Yüksel artıq! Ğarib bülbül yine ötüşür! … Yükselsin, Saña qarşı dağlar sussun senden düşman saqınır. («Yüksel yine») («Воспрянь, наконец! Несчастный соловей снова трелью зальется, …. Поднимись же, Пусть горы напротив замолчат, пусть отступятся враги»). [Selim Rasim, Yüksel yine, Dobrugea, 1920 # 18, C. 2]

Близкое духовное родство, единство религии и тесные экономические связи с Турцией с одной стороны, тяжелое экономическое и социальное положение крымскотатарской диаспоры в Румынии с другой стороны вынуждали многих крымских татар искать лучшую долю в бывшей метрополии, которая находилась на грани демографической катастрофы после серии кровопролитных войн и была заинтересована в иммигрантах тюркского происхождения.surgun3

Однако не все крымскотатарские поэты, родившиеся в Добрудже, разделяли то же чувство утраты; некоторые из них приняли свою новую малую Родину. Наиболее ярко это чувство принятия новой Родины проявляется в поэзии Исы Халима Юсуфа. Родившийся в 1894 году Иса Халим Юсуф принадлежал к тому поколению, которое стало свидетелем ужасных событий Первой мировой войны. Сама Добруджа на некоторое время стало местом ожесточенных боев, а молодые крымские татары принимали участие в боях бок о бок с румынами. Нейиский договор, подписанный в 1919 году между Болгарией и Румынией фактически передавал весь регион Добруджа в территориальное подчинение Румынии.

В своем стихотворении «Ey Dobruca!» («Эй, Добруджа!»), поэт напоминает читателям о своих соотечественниках которые сражались за свою новую Родину и чьи тела покоятся на земле Добруджы. [Ekrem M. Din istorii turcilor dobrugeni. – Bucureşti, 1994. – 255 c., c. 174]. Автор занимает твердую позицию, со страстью неофита заявляя, что ему не нужна «другая Родина»:

«Çün senden başka vatanı ben ne edeyim?
Sende doğdum, sende büyüdüm
İsterim ki sende vefat edeyim.
[İsa Halim Yusuf, Ey Dobruca // http://ekitap.kulturturizm.gov.tr/dosya/1-18383/h/isahalimyusuf.pdf].

Подстрочный перевод:
Зачем нужна мне другая Родина?
Я был рожден на твоей земле, я вырос здесь,
Я желаю умереть на твоей земле.

В стихах Исы Халима Юсуфа, написанных в самый разгар Первой мировой войны, передается заразительный запал и эмоциональный подъем молодого поэта:

Çalışalım, millete can verelim!

Halk namına şan verelim!
Dobruca ve sevgili vatanımız
Olsun şanlı şerefli yatağımız!
[Ekrem M. Din istorii turcilor dobrugeni. – Bucureşti, 1994. – 255 c., c. 175]

Подстрочный перевод:
Я буду работать, я отдам свою душу Родине!
Славу народа я приумножу!
Добруджа и наша любимая Родина
Пусть станут нам славным, почетным местом покоя!

Прямолинейность и эмоциональный запал, с которым автор защищает свою позицию, превращает его творчество в некий манифест преданности земле, на которой он вырос. Локальный патриотизм, верность своему краю или даже отдельной деревне в Румынии, не является единичным феноменом поэзии Исы Халима Юсуфа.

tutrakan

Эпизод из Тутраканской битвы между румынскими и германо-болгарскими войсками в южной Добрудже

Осознание своей малой Родиной не Крыма, а какого-то конкретного населенного пункта в Румынии особенно ощущается в художественных произведениях писателей более позднего периода, как в стихотворении «Kobadin» («Кобадин») Абдульхакима Акташа [Abdülhakim Aktaş, Kobadin // Jahrbuch der Dobrudschadeutschen, 1964, volume 9, C. 4], где автор рисует пастораль мирного сосуществования многонационального населения села Кобадин.

Периодические издания выпускаемые в конце 1920-1930-ых гг. позволяют нам познакомиться также с поэзией Неджипа Аджы Фазыла, в чьем творчестве тема Родины также занимала важное место [Seitabla R. Necip Hacı Fazılın şiirlerinde milliyetçilik duygusu // Kırım, 2006, № 3 – С. 34, c. 34]. Его поэзия, легка, элегантна и романтична. Свои ранние стихотворения Неджип Аджы Фазыл публикует в издававшемся в Берлине на татарском языке журнале «Milli Yul» («Народный путь»), который выражал идеи «Движения Прометея», добивавшегося независимости для народов СССР. По словам исследователя Михата Тогая, темой произведений Неджипа Аджи Фазыла стали «крымскотатарский народный дух, народная жизнь и народные переживания» [Mihat Togay, Necip Hacı Fazılın Hayat Felsefi ve İdealizm Anlayışı, Kırım, C. 37].

В стихотворении «Tilegim» («Мое желание»), автор снова предстает в образе пилигрима, потерявшего свою лошадь, свои пожитки и самое главное – дорогу домой. Он путник в чужой Вселенной, чья главная мечта – остановить бесконечное и бесцельное скитание:

Yurtumdan uzak tüşkenmen; oksüz baladay,
Anda mında horlanıp, tentıgıp yürgende,
Anıyman evim olğan balaban bir ülke.
«Tilegim» [Güner Akmolla, Necip Hagi Fazıl – Constanta: Newline, 2009, c. 255 – C. 13]

Подстрочный перевод Миреева Максима:
Я потерял путь к моей Родине, как сирота,
Когда я, шатаясь, после мучений, бреду,
Я вспоминаю великую страну, которая некогда была моим домом.

Несмотря на то, что в центре многих стихотворений предстает образ усталого пилигрима несущего ношу печали и разочарования, в его поэзии проблескивает луч надежды на то, что справедливость все же восторжествует. В отличие от других поэтов, поэт отказывается оставить надежду на возвращение домой. Надежда на воссоединение с Родиной является, вероятно, самым сильным чувством, которое передается читателям. Бесконечная надежда положенная на чашу весов в противовес серии трагических обстоятельств истории дарит его поэзии детскую свежесть и  веру в неминуемое возвращение из изгнания. В своих стихах Неджип Аджы Фазыл выражает твердую уверенность в том, что «Голубой флаг снова взмоет ввысь, как лист пробивается вверх из почки». Надежда на то, что крымскотатарский народ обретет потерянный рай пронизывает его поэзию на всех уровнях. Надежда питает оптимизм писателя: «Вы не пришли в этот мир, чтобы плакать!», обращается поэт к молодому человеку в стихотворении  «Tatar Yigitine» («К татарскому джигиту»). «Не печалься, молодой человек! Наш полумесяц не скроется за тучами,» пишет автор. Автор негодует против того, чтобы его соотечественники оставались пассивными наблюдателями истории; напротив, он жаждет чтобы они вспомнили «славные дни своих отцов». Поэт мечтает о том, чтобы молодые крымские татары, живущие в изгнании, создали новую историю и боролись за лучшее будущее [Seitabla R. Necip Hacı Fazılın şiirlerinde milliyetçilik duygusu // Kırım, 2006, № 3 – С. 34, c. 34].

Несправедливое отчуждение от родины в изгнании подпитывающее патриотизм стало одной из основных тем творчества писателей крымскотатарской диаспоры Добруджи. Горечь утраты вынуждала давать в литературе объяснение причин, по которым родина была покинута. В попытке сохранить единство общины, поэты реконструируют историческую память в своих литературных работах, часто обращаясь к славному прошлому, когда Крымское ханство достигло своего расцвета.

Многие писатели прославляли прошлое, представляя его как некий буколистический рай. Одни авторы просто обращают свой взгляд в героическое  прошлое, противопоставляя его плачевному настоящему, в то время как другие активно призывать своих соотечественников к борьбе за свое право на возвращение в Крым.

Некоторые писатели, последователи школы Мемета Ниязи, ратовали за возвращение в Крым, а другие литераторы стояли на пантюркистской позиции, более вольно интерпретируя понятие Родины и требуя возрождения тюркского мира в целом. Следует отметить, что некоторые писатели в своих произведениях принимают Добруджу в качестве своей новой «малой Родины», которая приютила скитальцев.

Наложение национальной парадигмы на индивидуальный опыт переживаний писателей дало крымскотатарской диаспоре наиболее сильную в художественном и тематическом отношении литературу. Хотя писатели имели разное видение проблемы изгнания из Крыма, они сумели в художественной литературе восстановить основные ценности народа, находящегося в изгнании: историческую память, язык и этническую идентичность.

Автор материала приносит искреннюю благодарность за помощь в транслитерации оригинальных текстов к.ф.н. Таиру Кериму, аспиранту Рефату Абдужемилю, преподавателю Тимуру Акмолле.

Копирование и воспроизведение данного текста целиком или его фрагментов, а также использование транслитераций и переводов требует письменного разрешения автора и обязательную ссылку на источник. Коментарии и замечания приветствуются.

© Maksym Mirieiev 2012

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s